ЧЕМОДАН − ВОКЗАЛ − БАКУ

0

Поэтому одной из главных задач врага было прервать эту преемственность, уничтожить как можно больше живых носителей Православной традиции, устроить духовную пустыню, чтобы потом «на чистом листе бумаги написать новые иероглифы». Именно в этом заключалась главная цель революции и последовавшего за ней истребления миллионов русских людей.

Цели своей Враг достиг. За годы коммунистического ига преемственность Православной духовной традиции прервалась, так как было уничтожено большинство ее носителей, а немногих из оставшихся в живых коммунисты выслали в Сибирь, Казахстан или глухую провинцию. Был уничтожен сам уклад русской жизни. Преследованию не подвергалось только священство, которое придерживалось ложной доктрины Патриарха Сергия о том, что Церковь нужно сохранить, спасти во времена гонений путем компромисса с безбожными властями. Доктрины ложной, потому что Православная Церковь не есть общественная организация, а мистический организм, и в разсуждении о ней нельзя применять человеческие понятия и категории – о ней следует разсуждать духовно. Не человек спасает Церковь, а как раз наоборот. Можно сохранить структуру, но если она не останется православной по духу, то превратится в обычную бюрократическую организацию. А будет ли это Церковь Христова? Вся история Православной Церкви говорит о том, что исповедничество христиан во времена гонений возвышало ее и укрепляло, а периоды ее подчинения светским властям приводили к духовному упадку.

Доктрина эта действовала разлагающе на православную духовность. Дух конформизма, как это ни прискорбно сознавать, проник во все сферы церковной жизни. Когда же гонения закончились, и во времена «перестройки» люди снова потянулись в Церковь утолить свой духовный голод, этот дух, в ней царящий, ими был принят, как присущий православной духовности. Ну а неофиты- священники, в авральном порядке, без соблюдения канонических требований, массово рукоположенные в этот же период, исказили само представление о ней. И нельзя им это поставить в вину, так как большинство из них действовало из искреннего желания послужить Богу.

Невозможно, окончив филфак, покреститься и стать богословом, потому что Богословие – это не наука, а мистический опыт. Равно как и нельзя бывшему комсомольскому деятелю, пусть и рукоположенному во священники, начитавшись «Добротолюбия», начать старчествовать. Известно, что чтение аскетических творений без опытного прохождения в них написанного пользы не приносит. Духовная традиция передается от старца ученику самим примером жизни старца, даже его образом. (Помню, разсматривая фотографию недавно почившего старца Иакова, один молодой монах очень верно сказал, что в этом портрете заключена вся «Филокалия» – «Добротолюбие»).

Поэтому и не удивительно, что так далеки от истинных чисто умозрительные представления о Православной духовности многих современных русских священников и монахов, не имевших ни аскетического опыта, ни настоящих духовных наставников. Оторванные от православных корней, без опытного духовного руководства, имея о духовной жизни только теоретическое понятие, они, каждый по-своему, стали трактовать представление о ней. За Православную духовность стали выдавать некое экзальтированное, восторженно-пафосное и, в то же время, какое-то анемичное, робкое, инфантильное состояние. Такое болезненное состояние искажает представление о христианских добродетелях. Разсуждение – высшая добродетель, без которой никакая другая истинной не будет являться (безрассудная любовь или пост, например), – выдается за осуждение… Трезвение – внимание ко всем приходящим помыслам с целью не допустить возможности быть обманутым, прельщенным – напрочь забывается… Смирение из мужественного «за все Бога благодарения» становится какой-то рабской покорностью… Послушание превращается в подчинение всем подряд и почему-то оказывается выше поста и молитвы… И что самое примечательное – из числа добродетелей как бы выпадает мужество! Исходя из таких своих взглядов на Православную духовность, современные духовники-неофиты и формируют внутренний мир своих чад.

В результате, духовная жизнь современного русского православного человека приобрела нездоровую и во многом даже неправославную окраску. Из нее был выхолощен отличительный дух Христианства – дух свободы, свободы выбора и волеизъявления. В моментах, когда нужно проявить смелость и решительность, начинаются поиски благословений, старцев, знамений… Обнаружилась какая-то неуемная жажда чудес, видений, изцелений, мироточений… «Чудеса» эти и «мироточения» с удивительным безразсудством и легковерием, принимаются, хотя все это может исходить и от демонов… Благословению духовника придается излишне мистическое, близкое к магическому, значение… Старчество возведено в некий культ, – любое слово «старца», которых вдруг откуда-то развелось немерено, принимается, как глас Божий, и, даже в самых их нелепых поступках и высказываниях, ищется «духовный» смысл… Все деревенские дурачки – нынче Христа ради юродивые, а ведь истинный юродивый только представляется дурачком… Безчисленными лжепророками и кликушами нагнетаются апокалипсические настроения…

Напоминает все это атмосферу, царящую на Руси в Смутное время. Правда, сейчас оно еще смутнее.

Вся духовная энергия многих православных растрачивается на всевозможные кампании (по канонизации, против ИНН и прочие), которые, при их трезвом разсуждении, напоминают действия машиниста паровоза, выпускающего пар, и заставляют задуматься о том, кто их инспирирует.

Одним из методов той системы обмана, которая называется демократией, является перевод борьбы ее неприятелей из сопротивления действием в протестную форму. Таким образом, снимается социальное напряжение, дается отдушина для выхода отрицательных эмоций, накопившихся в обществе. Против протестантов принимают какие-то меры, чтобы придать определенную остроту ощущений и видимость борьбы, создать иллюзию полноты жизни. Но, по-настоящему, никто их не принимает всерьез – пусть побеснуются, чтобы снова разойтись по своим стойлам. Яркий пример этому, – так называемое, движение «антиглобалистов». Вот и у нас сейчас – демонстрируй сколько хочешь, ругай кого угодно, но только не предпринимай решительных действий по захвату власти и пересмотру прав собственности. В этом случае, сразу начнут палить из танков в центре Москвы.

Здесь не имеется в виду, что, вообще, не следует выражать свое отрицательное отношение к каким-то неприемлемым вещам и явлениям. Православный человек должен всегда и везде обозначать свою жизненную позицию. Но протест должен приводить к какому-то позитивному результату. Собственно, ради этого результата он и выражается. Например, привлечь внимание общества к какой-то им не замечаемой, но серьезной и требующей скорейшего решения проблеме. А если проблема всем ясна, зачем метать бисер? Не лучше ли, не привлекая внимание, спокойно делать свое дело? Когда же вся энергия без остатка уходит на сам протест, а на реальное противоборство не остается ни сил, ни средств, то противнику такой протест ничем не вредит. Наоборот, он даже на руку.

Напомню, что Святое Евангелие учит все оценивать по плодам, и оставлю каждому русскому человеку подсчитать количество и качество плодов этих шумных и крикливых кампаний, ведущихся «православно-патриотическим» движением. Но характерным для него является то, что как только речь заходит о конкретных решительных действиях, сразу слышишь привычное: «Матерь Божия покроет. Наше, православных, дело – молиться, а Господь все управит…».

А ведь это просто профанация молитвы и полнейшее непонимание ее существа. Через молитву нам подается помощь Божия в делах, нами самими совершаемых, а не призываются магические силы, которые действуют и совершают дела без нашего участия. Даже самый молитвенный аскет не вымолит человека, если тот сам не будет прилагать усилий ко спасению. И своей молитвой не поможет никому и ни в каком деле, если действовать не будет сам, в этом деле заинтересованный. Так мы и работать перестанем. Зачем пахать и сеять, когда помолился и…получил вся благая?

Да, Господь совершал по молитве верующих в Него великие дела и чудеса, но это было лишь в тех случаях, когда человеческие средства были исчерпаны и оставалось только уповать на милость Божию. Но когда со стороны просящего не прилагается никаких усилий к достижению им просимого, то такое прошение может оказаться не молитвой, а… искушением Бога.

Безразсудное упование на Бога не есть свидетельство веры, а как раз наоборот – свидетельство духовного обольщения. Бог ждет от нас дел веры. Нам же, зачастую, удобнее прятать собственное малодушие и леность за ложноистолкованными смирением, любовью и другими христианскими добродетелями, чем открыто вступать в борьбу со злом.

Это малодушное состояние и привело нас к национальному позору.

Слава Богу, что Он, нам в назидание, на Святой Горе Афон оставил осколок православной Византии. Дух мiра сего проникает и сюда, но преемственность Православной традиции здесь не прерывалась и живы еще ее носители. Что же мы видим в сравнении? Здесь трезво глядят на вещи и любому необычному явлению стараются не придавать значение или найти естественное объяснение. Вопреки расхожему среди русских мнению, считают, что чудеса веру не укрепляют, а скорее наоборот. Здесь не идут к старцу услышать волю Божию. Более того, дерзнувший возомнить себя пророком и провидцем, по афонским понятиям, достоин сожаления и молитвы, как человек, впавший в духовную прелесть. Здесь к старцу идут за разсуждением, не принимая его слова за истину в последней инстанции, а как совет духовно опытного человека. Свобода же выбора остается за вопрошаемым. (Иное – послушник, после тщательного испытания старца предавший себя в полное ему послушание с уверенностью, что тот приведет его в Царствие Божие.) Духовная свобода – здесь одна из главных ценностей, и свято оберегается. Здесь нет непререкаемых духовных авторитетов, кроме Святых Отцов, и табуированных тем. А, главное, за тобой всегда оставляется право иметь собственное мнение, если, конечно, оно не противоречит Священным Догматам и Канонам.

Православный христианин, по афонским представлениям, – это свободный, решительный, трезвомыслящий, мужественный и смиренный ратник Христов. Причем, смиренный – означает не безвольный, а великодушно и без ропота принимающий все ему в жизни случающееся. Здесь часто в ответ на вопрос: «как дела?» – можно услышать: «πολεμος (война)». Мороз по коже пробирает, видя, как загораются глаза, выпрямляются спины и расправляются плечи у древних старцев, когда речь заходит о врагах Веры и Отечества. «Врага – убей», – просто ответил дивный агелоподобный старец Иоаким вопрошавшим его русским паломникам. (Естественно, врага не личного, а врага Веры, народа…)

И как бледно выглядят на их фоне большинство русских монахов и священников, старающихся в беседах уходить от острых тем и вопросов, требующих выражения собственной точки зрения. Это, по их представлению, называется «не осуждать». Когда речь заходит об отпоре врагу, ими всегда напоминается нам о левой щеке, которую нужно подставить, забывая, что Господь сам брал бич в руки, и когда Его ударили по щеке, Он не подставил вторую, а спросил ударившего, почему он это сделал. Да, это великое мужество не уклониться, держать удар, и тот, у кого это в жизни случалось, знает, как обескураживающее действует это на врага (твоего личного). Этим можно его победить духовно, пусть даже сам ты погибнешь. А многие ли на это способны?.. Но когда ты кого-то защищаешь, то умереть, подставив щеку, не имеешь права.

Вообще, среди русских монахов распространено мнение, что интересоваться тем, что происходит в мiре, дело не духовное, что, мол, надо больше внимания уделять посту и молитве, монашескому деланию… (Хотя многие афонские старцы придерживаются противоположной точки зрения, считая что мiр сейчас, как никогда, духовно жаждет и ждет ответа от Церкви). Согласен, что высший монашеский подвиг – удалившись из мiра, за него молиться. Но когда ты каждодневно в нем пребываешь, занятый массой совершенно не духовных проблем, – а это стало образом жизни многих русских монахов, – говорить так не есть ли фарисейство? Это тоже самое, что разсуждать о посте, имея вес за сто килограммов.